Человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он вполне бывает человеком лишь, когда играет.” Фридрих Шиллер

Почему команда Неупокоева, занимается театром как серьезным делом, деланием, своим призванием? Актер, выходя на подмостки, выделяется из толпы. И игра поднимает человека над серьезностью низшего порядка - угрюмой, животной, однако не достигает того уровня высшей серьезности, присущей только Богу Вседержителю. И у наивных артистов больше, чем у других, проявляется эта двойственность театральной игры, возносящей человека высоко, но не выше его человеческого удела.

Актеры с синдромом Дауна нашли собственную манеру игры: у них все резко очерчено, без лишних полутонов и самое важное показывается в полярных этических категориях: низкое/высокое, доброе/злое. Вид homo sapiens (”человек разумный”) о. Павел Флоренский назвал “хомо литургикус” - “человек молящийся”. Но можно называть его и “человеком играющим” (homo ludens). Игровое начало есть в самой жизни человека, в серединном слое его бытия. Игра - это основа творчества, но и важная составляющая самого человека. Может, игра есть издержка нашей природы, следствие падшести? Посмотрите на детей: ребенок сам сочиняет себе игру, она ему необходима, игра развивает. И если дитя не играет, значит, заболел, нездоров.

Театральная же игра связана с творческими возможностями, с художественной направленностью, где через игру уравниваются все крайности: высокое и низкое, больное и здоровое и пр. Да, фундаментом театра является игра, но игра есть и вне театра. Значит, это некое качество человека, неотъемлемое условие его существования, а не драматического жанра только. Так не есть ли театральная игра лишь продолжение и развитие нашей жизненной игры, раскрытой средствами искусства?

В драме обнажается многогранность души, давление социальной и этической сторон жизни, исследуется сложность человеческого удела. И игра - это предмет искусства, не средство, а именно предмет. Артист может представить перед публикой своего персонажа только потому, что сам персонаж в своей жизни играет и, в какой-то мере, является актером. В чем, например, интрига в «Гамлете»? Датский принц прикидывается сумасшедшим, хотя он совсем не безумен, а очень даже благоразумен. Но он один - для себя, и другой - для других. Конфликт держится на том, что сам герой исполняет какую то роль или даже несколько ролей. У Шекспира здесь - игра в игре, двойная игра.

Произведение искусства всегда построено на игре, как естественном свойстве человека. Еще пример: на чем строится анекдот “Ревизора”? Фитюлька Хлестаков невольно выступает не в своей роли. Весь город принимает это ничтожество за важного чиновника из столицы, а он этого не знает, из этой путаницы получается комедия на все времена. А вспомните французскую комедию: мольеровский  Тартюф “есть” совсем не тот, кем “кажется”, и двойственность его проявляется через игру, в которой есть: “лик” персонажа и его “личина”.

Также и в греческой трагедии: Эдип оказался, в итоге, не великим царем, а преступником, рабом своей судьбы. Такова природа драматического действия, оно становится драматическим в тот момент когда персонаж надевает маску, скрывая лицо или же - с него спадает маска, обнажая лицо. И тогда обнаруживается несоответствие между “бытием в себе” и “бытием для других”. Явление искусства - это не фантазия или нелепица, а иная сторона нашего бытия. Театральное искусство  вечно, потому что его предмет - игровая природа человека.

Но как интеллектуальная недостаточность препятствует самореализации “простодушного” исполнителя? И, наоборот, как театральная работа помогает ему в жизни? Многие рисуют, вышивают, танцуют, играют на музыкальных инструментах. Но настоящее искусство встречается так же редко как у обычных людей, ведь талант никак не связан с недугом. Однако психическое нарушение может придать творческому порыву исполнителя особую остроту экспрессии. Сценическое самовыражение помогает альтернативному артисту наладить соединение с внешним миром, которое у него нарушено. Но попытки справиться с диагнозом могут столкнуться с деструктивной силой, от которой трудно уйти, потому что она - в самом человеке, в его судьбе.

В своей жизни мы выступаем как “субъекты” и как “объекты”. Но, между субъективным и объективным пониманием себя, всегда остается зазор, и из этой их несводимости возникает игра, как необходимость. И это не лицедейство, не обман, а защитная роль или даже набор амплуа, социальных функций и обличий, которые человек исполняет в своей жизни. На это указывал еще Михаил Бахтин: “Человек никогда не совпадает с самим собой.”

Однако по каким критериям можно рассматривать творческий опыт человека с ограниченными коммуникациями? Он - изгой в реальной жизни, существующий за гранью нормы. И если рядовой актер демонстрирует свое ощущение мира - окружающего и внутреннего, то особый исполнитель, у которого нарушена связь с внешним миром, пытаясь восстановить ее, творчески интерпретирует версию своего нарушения. Попытка найти общее между собой и другими обретает ту редкую форму, которая характерна и современному искусству и исполнителю-маргиналу.

“Я сижу в темноте / И она не хуже / чем темнота снаружи”, - писал поэт Бродский про себя, но так могут сказать о себе и “простодушные” исполнители - взрослые дети. У них все по-своему. Может, поэтому епископ Тихон (Шевкунов) называет их “инопланетянами”, ведь они - словно из другой цивилизации, а не из этого мира, который “во зле лежит” по слову евангелиста Иоанна Богослова. И люди, чуткие к миру духовному, чувствуют это, потому британский принц Майкл Кентский хотел увидеть их, а матушки из Дивеева монастыря звали погостить в обители Серафима Саровского.

 
Оставить свой комментарий:

Я не робот.

© «Театр Простодушных», 2004-2009
Интернет-поддержка - КРЕДО-ТЕЛЕКОМ